top of page

20. Н. АЛЕКСЕЕВУ

 Встреченный участниками акции Н.Алексеев, не знавший, в чем будет заключаться акция, в 12 часов дня был приведен в один из дворов в районе метро "Сокольники". Ему было предложено занять исходную позицию - встать лицом к А.Монастырскому на расстоянии 20 метров от него. Затем Н.Алексееву была вручена для ознакомления инструкция о его последующих действиях (см. приложение).

Постояв минут пять-семь после того, как Н.А. ознакомился с инструкцией (спиной к нему), А.М. двинулся в путь, ведя за собой Н.А. (на расстоянии 20 метров) по произвольному маршруту, лишь в общих чертах сообразуя его с запланированным временем движения (три часа) так, чтобы к 15 часам оказаться в районе метро "Преображенская площадь", где к этому времени была назначена встреча с другими участниками акции: оттуда должен был развернуться следующий ее этап. В течение этих трех часов во время движения А.М. была проведена серия незапланированных импровизационных действий (см. рассказы А.М. и Н.А.).

Достигнув указанного места, А.М. и следовавший за ним Н.А. были встречены и остановлены Н.Панитковым, который начал читать Н.Алексееву инструкцию о его дальнейших действиях, делая во время чтения паузы различной длительности (см. приложение). Во время чтения инструкции А.М., скрывшись из виду Н.А., ознакомил находящегося поблизости и также скрытого от Н.А. С.Ромашко с инструкцией о его действиях (см. приложение). Причем С.Ромашко не знал, в чем должна состоять акция- включая и предшествующий ее этап, т.е. путешествия А.М. и Н.А.

Таким образом С.Ромашко и Н.Алексеев (не знающий, что следом за ним идет С.Ромашко) в соответствии со своими инструкциями двинулись в путь и окончили акцию в 16 часов 10 минут у метро "Сокольники" (см. рассказы С.Р. и Н.А.)

 

Москва

13 сентября 1981 года

А. Монастырский, Н. Панитков, С. Ромашко, Г. Кизевальтер.

Инструкции к акции "Н. Алексееву" «Н.АЛЕКСЕЕВУ» Текст первой инструкции Н.Алексееву: "СЛЕДУЙ ЗА А.М. И СТАРАЙСЯ ВСЕ ВРЕМЯ СОБЛЮДАТЬ ПЕРВОНАЧАЛЬНУЮ ДИСТАНЦИЮ. ЕСЛИ ОН ОСТАНОВИТСЯ - ТОЖЕ ОСТАНОВИСЬ. ЕСЛИ А.М. ИДЕТ, ЗАЛОЖИВ РУКИ ЗА СПИНУ, старайся целиком сосредоточиться взглядом и "мыслью" на его РУКАХ. Во всяком случае нельзя в это время смотреть по сторонам и желательно не думать ни о чем постороннем. Глаза следует чуть прикрыть и, не фокусируя взгляда на руках, в то же время держать руки в центре "визуально-смыслового" внимания. Это внимание постепенно обнаружится в зоне между двумя "вниманиями": "за" обычным визуальным вниманием и "перед" идеей "руки". Если А.М. идет, НЕ ЗАЛОЖИВ РУКИ ЗА СПИНУ (держа их любым другим образом), следуй за ним как угодно - смотря по сторонам и т.д., СОБЛЮДАЯ ТОЛЬКО ПРАВИЛО СОХРАНЕНИЯ ПЕРВОНАЧАЛЬНОЙ ДИСТАНЦИИ". Текст второй инструкции Н.Алексееву: (места, где Н.Панитков делал паузы, читая инструкцию, помечены в тексте цифрами, обозначающими секунды). В те(3)чение часа, начиная с момента движения, НЕ ОГЛЯДЫВАЯСЬ НАЗАД, следуй, не останавливаясь, В ЛЮБОМ НАПРАВЛЕНИИ. Сосредотачивайся только на задаче НЕ ОГЛЯДЫВАТЬСЯ НАЗАД. Сохраняй зону позади се(7)бя неизвестной, делая ее как можно более широкой - осо(8)бенно сосредотачивайся на этом при поворотах, заходах за угол и т.д. По и(11)стечении часа, не прекращая движения, на несколько секунд (пять-семь) КАК МОЖНО СИЛЬНЕЕ НАГНИ ГОЛОВУ ВПЕРЕД, прижимая подбородок к груди, по во(5)зможности сохраняя прямую спину, т.е. совершая это движение за счет сгибания шеи. После этого продолжай идти, но переведи энергию своей сосредоточенности на сохранение в неизменности зоны (30) позади себя, на поиск ЗНАКА, КОТОРЫЙ ТЫ ПОЙМЕШЬ КАК СОВЕРШЕННО ТОЧНОЕ И ЯСНОЕ УКАЗАНИЕ ПРЕКРАТИТЬ ДВИЖЕНИЕ И ВЫЙТИ ИЗ СИТУАЦИИ. Однако правило не оглядываться назад сохраняет свою силу и во время поисков знака. Сле(30)довательно, знак нужно искать в визуальном и аудиальном полях перед собой, и только в аудиальном поле- позади себя". Тескт инструкции С.Ромашко: "СЛЕДУЙ ЗА Н.А. И СТАРАЙСЯ ВСЕ ВРЕМЯ СОБЛЮДАТЬ ПЕРВОНАЧАЛЬНУЮ ДИСТАНЦИЮ. Если Н.А. идет, заложив руки за спину, следуй за ним, не сосредотачиваясь на его фигуре - смотри по сторонам и т.д. ЕСЛИ ЖЕ ОН ИДЕТ, ДЕРЖА РУКИ КАКИМ-ЛИБО ИНЫМ ОБРАЗОМ - старайся целиком сосредоточиться взглядом и "мыслью" на его ГОЛОВЕ. (Далее то же, что и о "руках" в инструкции для Никиты №1). После того, как Н.А. во время своего движения на несколько секунд нагнет голову так, что она будет тебе почти не видна, ТЕБЕ СЛЕДУЕТ НАЧАТЬ ПОИСКИ ЗНАКА, КОТОРЫЙ ТЫ ПОЙМЕШЬ КАК СОВЕРШЕННО ТОЧНОЕ И ЯСНОЕ УКАЗАНИЕ ПРЕКРАТИТЬ ДВИЖЕНИЕ И ВЫЙТИ ИЗ СИТУАЦИИ. Искать его следует как в визуальном, так и в аудиальном полях. Однако правило следования за Н.А. (при соблюдении прежней дистанции) остается на все время поисков этого знака".

Рассказ А. Монастырского (об акции “Н. Алексееву”) Как только мы остались вдвоем с Никитой, разделенные расстоянием шагов в двадцать, я мгновенно ощутил, что включилось, наступило особое время акции. Прекрасно зная структуру предстоящего события, т.е. что я должен в течение трех часов водить за собой Никиту, я в то же время ясно чувствовал свободу впереди себя: это трехчасовое время впереди было особым, напряженным, но в то же время совершенно свободным для меня - я мог просто гулять по местам, мне приятным, а мог и придумывать по дороге какие-то действия в минимальных рамках общего замысла акции. Но эти действия были как бы необязательны - я чувствовал, что если я ничего и не буду предпринимать, сама эта прогулка, особенность этого времени будут вполне достаточными. Итак, впереди была уйма времени, и первое, что мне пришло в голову, это придержать его на месте. Я решил не сразу двинуться, а постоять в этом сокольническом дворе минут десять-пятнадцать - ведь в инструкции для Никиты было сказано, что, если я останавливаюсь, то и он должен остановиться. Мне был приятен этот двор и хотелось продлить ощущение только что включенного особого времени. Однако простоял я всего минут семь, как-то почувствовав, что -достаточно, больше не надо. Заложил руки за спину и пошел. Гога должен был сфотографировать нас где-нибудь по дороге и я сказал ему, чтобы он ждал нас через пятнадцать минут на Сокольническом валу, но что потом ему не следует сопровождать нас, чтобы я был свободен в выборе дороги. До встречи с Гогой я ничего не предпринимал. Эти первые пятнадцать минут были своего рода разминкой. Я делал только то, что и ожидал Никита по инструкции, сообразуясь с переходом улиц, т.е. чтобы в это время Никита мог смотреть по сторонам, а не на руки, шел с опущенными руками или держал их в карманах. Наконец в роскошной, старой и совершенно пустой аллее мы прошли мимо Гоги. Я почувствовал эту встречу как определенный этап акции, как последнюю связанность, что ли, перед полной предоставленностью самому себе. Интересно, что это чувство отразилось на скорости моего хода: после встречи я заметно прибавил шагу, а перед тем шел совсем медленно, прогуливаясь. Пройдя аллею, я вдруг вошел в галдящую толчею людей и проходил, продирался сквозь нее мимо входа в сокольнический парк. А потом опять попал в тишину тропинки, ведущей вдоль забора парка. По ней почти никто не ходил. Эта тропа была довольно-таки длинная, и пройдя по ней ощутимое время, я решил внести какую-нибудь неожиданность для Никиты в наше движение (будучи в таких делах человеком искушенным, он вероятно, уже понял, что акция заключается просто в прогулке). Я остановился и пошел назад спиной. Отсчитывая задуманные пятьдесят шагов, я, признаться, допускал, что Никита, забыв инструкцию о сохранении между нами дистанции, останется на месте и я спиной на него натолкнусь. (Надо сказать, что за все время нашей прогулки я старался не смотреть назад, иногда только, переходя улицу, краем глаза видел Никиту - он шел так, как надо). Но Никита все сделал правильно: он, как и я, тоже стал пятиться назад спиной. С этого момента я почувствовал, что он окончательно вступил в действие и совершенно адекватен ситуации, поэтому я перестал думать о возможных недоразумениях, почувствовал полный, своего рода “эстетический” контакт с Никитой. Если до этого времени я закладывал руки за спину все-таки с некоторой натугой, искусственностью, то теперь, чувствуя внимание со стороны Никиты и его включенность в действие, стал думать не только о своем шаге, движении, но и, в значительно большей степени, о своих руках. Я бы сказал, что с этого времени мои руки значимо включились в действие, начался как бы этап “рук”. Я стал интуитивно и в то же время осознанно соотносить положение рук (за спиной или нет) с теми местами, по которым я шел, с прямизной и длиной участка дороги, с домами, заборами, людьми, шедшими мне навстречу и т.д. Но до тех пор, пока мне не пришло в голову брать в руки предметы, или проделывать ими какие-нибудь манипуляции за спиной, например, шевелить пальцами, трогать руками деревья, листья, я помню, сделал еще несколько изменений в самом движении. Например, останавливался, причем с искренним любопытством, у забора, за которым на стадионе мальчишки в белых и красных формах играли в футбол. Кстати, иногда, проходя мимо подобного рода зрелищ, вообще мимо чего-то любопытного, я в некоторых случаях держал руки за спиной, как бы не давая Никите смотреть на это, а иногда и не держал за спиной. Одним словом, руки не сразу были готовы к тому, чтобы в них что-то стало появляться. Да, помню, что вскоре после футбола мне навстречу пробежал пожилой бегун в зеленом трико. Когда он поравнялся со мной, я тоже припустился бежать - он, должно быть, удивился, увидев, как спокойно шедший навстречу ему Никита вдруг бросился взапуски мимо него, сосредоточенно глядя куда-то вперед (я бежал, заложив руки за спину). Но потом окончательно наступило время “рук”, я сосредоточился уже только на них. Впрочем, я не изыскивал специально какие-то варианты с предметами или движениями рук, напротив, скорее стремился избежать особо значительных, заметных ситуаций, стараясь выбирать как можно меньше и реже, чаще идя просто с пустыми руками, заложенными назад или держа их в карманах. Первый раз я взял в руки и держал за спиной небольшую ветку с желтыми листьями (а где-то спустя час, помню, нес уже ветку побольше, с коричневыми листьями, но не за спиной, а в правой руке, помахивая ею как обычно мы делаем на прогулках и, пожалуй, почти с тем же обычным чувством, не придающем никакого значения этому помахиванию веткой - только чуть ощущая некоторую особенность ее, соотнесенность с той желтой веткой за спиной час назад). Потом я долго шел просто держа руки за спиной и, сначала непроизвольно, раскрывал и закрывал ладонь правой руки, потом стал намеренно чередовать руки и по очереди разжимать пальцы сложенной в кулак руки, повторив это движение раз двадцать. Все это время мы шли по довольно безлюдным припарковым улицам. Когда мы перешли на другую сторону широкой асфальтовой дороги и пошли по тротуару, я увидел кучу разбитых красных кирпичей. Пройдя мимо кучи несколько шагов вперед я обратил внимание на высокий каменный красный забор, он был длинный и довольно круто вместе с улицей загибался влево. У меня как-то связался его цвет с уже пройденной кучей кирпичей. Я остановился и попятился назад, но в отличие от первого раза, я пятился по определенному делу: взять обломок кирпича. Я шел вдоль забора и держал в руках, заложенных за спину, большой кусок (больше половины) кирпича. Мимо проезжали машины и автобусы, а по противоположному тротуару шли люди - я чувствовал себя с этим кирпичом и с Никитой позади довольно странно. Первоначальное цветовое сочетание забора и кирпича постепенно перешло на социальный план. А тут еще как раз у конца забора стоял спиной ко мне в сером грязноватом плаще мужик. Не доходя до него я увидел разбросанные тут и там куски такого же серого и пыльного, как его плащ, асфальта. Да и впереди была большая серая асфальтовая площадь с трамвайными путями. Это была явно другая зона, другое демонстрационное пространство. Я почувствовал необходимость бросить кирпич и взять кусок асфальта - как своего рода пропуск в эту новую зону. Надо сказать, что где-то, начиная с забора или даже раньше, я стал очень внимателен к окружающему вот в каком смысле: я с любопытством замечал и открывал для себя сложные и в то же время ясные для меня (чего никогда не было прежде, при обычных прогулках) отличия, причем скорее в области психического, одного участка пути от другого - как бы соответствие сцен и экстерьеров, в которых они происходят. Вернее - состояния сцен и состояния экстерьеров - их соответствие с моим состоянием восприятия. Меня волновали не столько сами конкретные сцены и экстерьеры, а именно их согласованность между собой и с моим восприятием, сам принцип сочетаемости, совершенно четкая отграниченность одной области от другой именно по принципу иной сочетаемости. Вероятно, этой силой, лучом, освещающим для меня этот план впечатлений, восприятия было именно внимание и сосредоточенность Никиты на моих руках. Постоянным своим вниманием он держал в напряжении и меня, держал меня как бы наплаву, на этом новом для меня уровне, откуда я все эти изменения, психические ландшафты с необычайным интересом и наблюдал. С другой стороны, обнаруживая себя в новой зоне я чувствовал необходимость “сообщить” об этом и Никите, вернее - иначе и быть не могло: предметы у меня в руках организовывались сами, я их как бы и не выбирал. Можно сказать, что именно через них как через акциденции и обнаруживался на вещественном плане этот всегда новый принцип сочетаемости в каждой зоне. Зона сама подсказывала, подсовывала мне то, что должно быть у меня в руках и на что должен смотреть Никита, проходя через нее. Однако для Никиты, как мне думается, смысл был не в осознании, не в обнаруживании наших переходов из одного демонстрационного пространства в другое, а в абсолютно непонятной для меня (возможно, лишенной какого бы то ни было смысла) медитации на данный предмет. Моя функция заключалась только в том, как я себе представляю теперь, чтобы Никита в определенном месте получал тот самый, правильный предмет. Предмет же этот (или способ моего передвижения) обеспечивала моя поглощенность, отождествленность с пространством, в котором мы находились; она же в свою очередь, поддерживалась постоянным вниманием Никиты. Во всяком случае мое воодушевление и как бы полет обеспечивала именно эта замкнутая циркуляция между мной и Никитой: мы с ним представляли собой некий механизм восприятия, взаимодействующий внутри самого себя через мои руки и правила следования Никиты и работающий таким образом, что мое сознание, получая необычный опыт видения, тут же использовало его для дальнейшей работы механизма. Я интуитивно чувствовал, где и сколько нужно стоять, а где идти. Пройдя забор, я повернул на широкую асфальтовую улицу с большим количеством луж разной величины. Впереди, среди этих луж я увидел круглую, чуть выступающую над асфальтом крышку канализационного колодца. Почувствовав необходимость стать на нее, я простоял на ней довольно долго с полным чувством безопасности и даже комфорта, несмотря на то, что вокруг ходили люди и, вероятно, для них наше неподвижное стояние среди луж выглядело нелепым, идиотским - но никто не обратил на нас внимания . Наше коммуникационное, психическое пространство между мной и Никитой никак не смыкалось с внешним нам коммуникационным пространством других людей - отсюда и это чувство защищенности, “бесплотности”. На тропинке, отходящей от улицы, по которой мы шли, я увидел большой камень. Мне показалось, что нужно за него встать, держа руки за спиной так, чтобы камень загораживал их от Никиты. Я чуть было не повернул на эту тропинку, но меня протянуло вперед и, действительно, минут через десять я вышел к пруду и прямо передо мной, на берегу был такой же камень. Я обогнул его и стал перед ним, чувствуя, что именно это место как раз самое подходящее и по своей просторности, по уместности воды и еще по чему-то неопределенно другому для моего стояния за камнем. Потом я стал медленно обходить пруд и вышел к дальнему и безлюдному берегу. Мне было приятно окунуть в пруд руки, поболтать ими в воде. Я долго стоял на берегу и ждал, когда у меня высохнут руки, которые я держал за спиной. Я решил стоять как можно неподвижнее, что, к удивлению, мне легко, без напряжения и удавалось. С огромным, затягивающим удовольствием я смотрел на воду и противоположный пустой берег. Затем я углубился в парк и ходил по узким тропинкам среди кустов. Раньше я никогда не был в этих местах. Однако по времени уже нужно было направляться таким образом, чтобы успеть к трем часам к кинотеатру “Севастополь” за Преображенской площадью, к месту встречи с Колей и Сережей. То есть я должен был прекратить блуждать и двигаться в ту сторону. Но я очень смутно себе представлял, куда мне идти, вплоть до того, что не мог решить- направо или налево. Я вышел на какую-то помоечную улицу и пошел по ней. Вдруг около одной мусорной кучи я увидел комок грязной бумаги. Мне показалась, что это какая-то карта. Когда я ее поднял и развернул, это, действительно, была карта, причем карта Москвы. Я воодушевился, так как по карте можно было уточнить маршрут. Но когда я ее окончательно развернул, оказалось, что четверть ее, именно тот район, где мы находились, оторвана. Я, естественно, изумился, тем более, что накануне мы с Колей безуспешно искали такую карту, чтобы приблизительно наметить маршрут. Наверное, надо было взять ее с собой, но решил положить ее, развернутую, на тротуар с тем, что, может быть, Никита ее поднимет и возьмет - для этого я демонстративно убрал руки со спины и замедлил ход. Но Никита почему-то не обратил на нее внимания. Я стал сильно спешить. Правда, проходя по одной колдобистой аллее, сделал серию манипуляций с руками. Помню, нес некоторое время за спиной длинную палку в горизонтальном положении, потом постоял немного за толстым деревом так, что руки за спиной не были видны Никите, потом за тонким, обхватив его ствол сзади. Деревья стояли прямо посередине этой узкой аллейки. Затем пронес немного камень, но не за спиной, а в правой руке и бросил его в лужу (не попал). В следующей, темноватой и сырой аллее с любопытством стал что-то искать на ее обочине, причем, помню, там действительно было много интересных вещей: какой-то необыкновенный, выдранный из земли, куст грибов-поганок, сидящий на корточках мальчик с удочкой, выковыривающий червей из-под гнилых листьев, неизвестные металлические детали, бумажные цветные обертки, стекляшки - я все это разглядывал, наклоняясь и держа руки за спиной, но чувствовал, что теперь, по ходу дела, важна сама моя несколько нелепая поза наклонившегося и чего-то разглядывающего на ходу, а не эти предметы, если бы я их держал сзади в руках. Я вышел к улице, по которой проходил маршрут 11 трамвая и пошел по ней к Преображенке. Далеко ли это или близко, я себе плохо представлял. Поэтому ускорил шаг, и, действительно, путь оказался не малый. Только один раз на этом отрезке пути я стал идти по тротуару плавными зигзагами и прошел таким образом метров триста, не обращая внимания на встречных пешеходов (что было взаимно). Выйдя к площади и повернув на Б.Черкизовскую я окончательно заложил руки за спину и быстрым шагом минут за двадцать по прямой дошел до места встречи с Колей. Дальнейшее развитие акции мне известно, разумеется, только по рассказам Никиты и Сережи. Их путешествие, как я помню, должно было быть как бы затуханием, постепенным растворением особого времени акции в поисках неопределенных знаков, плавным возвращением в обычное коммуникационное пространство. Возможно, правильнее была бы иная конструкция акции, например: сначала я, как это и было, веду Никиту (не три, а два часа), потом Никита ведет Сережу (у Сережи та же инструкция, что была у Никиты, когда я его вел, т.е. первая), затем Сережа ведет меня. Это построение дало бы еще более широкое поле для импровизаций и каждый из нас оказался бы в ситуации ведущего и ведомого. 17 сентября 1981 года

Рассказ С. Ромашко (об акции “Н. Алексееву”) В инструкции, которую мне дали прочитать, все было ясно, кроме, пожалуй главного: каков смысл действий, мне предписанных. Естественно, что все время, пока я следовал за Никитой, сознательно или подсознательно я пытался найти какое-то решение, в особенности потому, что конец моего действия не был точно обозначен - я должен был найти какой-то знак и выход из ситуации (при том, что ничего не знал о том, какова будет эта “ситуация”). Но все это было моим побочным занятием, поскольку основная задача была - следовать за Никитой, сосредоточив внимание на его голове. Дело в том, что хотя в инструкции и говорилось, что сосредотачивать внимание на его голове нужно только тогда, когда он не держит руки за спиной, Никита ни разу не заложил рук за спину, так что сосредоточенность на его голове была постоянной и довольно быстро превратилась в довольно монотонное занятие. Сочетание этой монотонности с обстановкой, в которой происходило действие (довольно большая шумная улица, несколько раз мне приходилось переходить улицы, в том числе и на красный свет, поскольку я должен был сохранять дистацию - нельзя сказать, чтобы моя задача была простой) создавало несколько странное состояние, я вспомнил о практике буддийских монахов, которые учатся произносить молитвенные тексты, думая все время о другом. Затылок - не слишком богатое поле для созерцания, но некоторое время я мог его разглядывать (изучая форму головы, посадку, соотношение головы и шеи и т.п.), поскольку обычно, видев человека не раз, мы не сосредотачиваем на этом внимание и в памяти присутствует только смутный образ. Некоторое время я наблюдал игру света и тени на голове Никиты, затем рубеж, за которым интересного уже нет, оказался пройденным. Сколько будет продолжаться мое следование, я не знал, но минут через десять стало ясно, что оно будет довольно долгим. После примерно получаса движения по прямой Никита неожиданно свернул направо и, пройдя по небольшому туннелю (в этом месте метро выходит на поверхность и нужно пройти под путями) углубился в переулки. Когд,а Никита опускался в туннель, ему пришлось нагнуть голову - насколько, рассмотреть я не мог, потому что находился наверху и на несколько мгновений потерял его из виду. Почти автоматически отметив этот факт, я сначала подумал, что это нагибание головы ничего не должно значить, поскольку оно было вынужденным. Но дальнейшее навело меня на другие мысли. Оказалось, что проход через туннель разделил все действие на две части. Если до того Никита шел по шумной улице, двигаясь по прямой довольно быстро (такое движение по улице невольно ассоциируется для нас с каким-то деловым состоянием), то после тоннеля мы попали в тихие переулки и дворы, почти безлюдные, Никита явно замедлил шаг, часто менял направление - это было какое-то праздное блуждание. Контраст был настолько сильным, и ситуация приобрела такое ясное построение, что я подумал: а может быть это и есть тот самый знак? Тем более, что инструкция предупреждала: знак может быть самого неожиданного свойства. К этому времени прошло около часа, у меня появилось ощущение, что действие подходит к концу, и Никита держал себя так, словно он чего-то ждет. Тут-то у меня и появилось предположение, что инструкция для Никиты могла быть составлена таким образом, что он ничего не знал о нагибании головы как знаке (скажем, ему был указан маршрут с тоннелем в расчете на то, что ему придется нагнуть голову), подобные проекты мы как-то обсуждали с Андреем. В таком случае действие оказывалось для меня незаконченным. Поэтому я приблизился к Никите сзади (я все же не решился сразу прервать его) и позвал его. Он никак не отреагировал, так что стало ясно, что я ошибся. Я снова отстал, восстановив прежнюю дистанцию и решил ждать окончания. Ждать пришлось недолго, через несколько минут мы вышли к Сокольникам и Никита опустил голову. Перейдя на другую сторону улицы, он остановился и обернулся. Я подошел к нему и мы узнали друг от друга, в чем состояла задача каждого из нас по инструкции. Я был очень рад, когда выяснилось, что мое преждевременное вмешательство не только не нарушило ход действия, но даже внесло в него (для Никиты, на которого была рассчитана акция) еще один содержательный момент.

Рассказ Н. Алексеева (об акции “Н. Алексееву”) Эта последняя акция была сделана как-то непривычно быстро. Андрей сказал мне о ней всего дня за три. Я не знал ничего о том, что она должна из себя представлять и не очень хотел знать: мне был интересен момент “слепого” вхождения, раньше я всегда участвовал в подготовке наших работ. Некоторые подозрения у меня все же были: я был уверен, что мне надо будет выполнять какие-то инструкции, и почему-то думал, что мне придется долго стоять на месте. Правда, когда я приехал в Сокольники, то вспомнил, что это любимое Андреево место гуляния и подумал, что наверное, надо будет ходить. С утра я очень плохо себя чувствовал и в довершение у меня были неудобные ботинки, так что момент “преодоления себя” (потом обернувшийся вполне ощутимыми физическими мучениями) присутствовал с самого начала. Это для меня важно, поскольку я не знаю, как пережил бы эту работу, если бы она мне далась легко. У метро меня встретили Гога и Андрей. Андрей был очень сосредоточен. Он дал мне зонтик и сказал удивительные слова: “Пользуйся, если будет дождь, а если не будет - не пользуйся”. Потом они отвели меня в какой-то двор, дали мне прочесть инструкцию и Андрей, отойдя шагов на тридцать, встал ко мне спиной. Я несколько раз прочел инструкцию, хотя она была очень проста, и стал ждать, когда Андрей пойдет. Тут Гога обмолвился, что ходить придется долго. Ждал я, наверное, минут семь и ожидание меня начало раздражать - хотелось, чтобы можно было начать двигаться. Наконец, Андрей пошел и я за ним. В первый раз он заложил руки за спину довольно скоро, но на короткое время. Видимо, потому, что я был заранее настроен, мне легко удалось сосредоточиться на его руках. Всякий раз, как он убирал руки, мне хотелось, чтобы он опять заложил их за спину. Интересно, что сперва я, хотя и понимал этот жест как сигнал внимания, главный структурный элемент, руки Андрея, сложенные у него за спиной казались мне похожими на что-то - сначала на какой-то мясной калач, висящий у него внизу спины, а потом на дурацкой формы узелок. Это было несколько неприятно. Мне пришлось сделать усилие, чтобы избавиться от этих ассоциаций. Потом руки стали просто руками, но наделенными особой значимостью, чрезмерно существенными, что ли. Наконец, пожалуй минут через сорок, всякого рода метафоризация вообще исчезла, так что к моменту, когда Андрей начал разнообразить свои движения руками, что-то брать в них, это мне совершенно не мешало сосредоточиваться на его руках и вообще никак на меня не действовало: ощущения стали совершенно свободными от ассоциативных или каких других связей. Естественно, я прекрасно видел его действия, как-то интерпретировал их, но они были, так сказать, акциденциями постоянной “субстанции” рук. Видимо, такой процесс развития образа вполне обычен. Примерно то же самое происходит при многократном повторении слова: сперва оно кажется похожим на что-то, потом делается бессмысленным и тавтологичным, а потом снова приобретает актуальное значение. Но в этой акции он для меня прошел очень ярко, и момент, когда я перестал нагружать чем-либо то, что я видел перед собой, оказался для меня очень положительным и проясняющим. Минут через 20-30 после начала движения у меня стало накапливаться странное ощущение движения. Хождение по городу путаными дорогами, бесцельное петляние (хотя у Андрея была цель, мне неизвестная) мне хорошо знакомы, но обычно я занимаюсь этим один и, самое главное, в этом хождении для меня важно преодоление пространства, расходование времени, то, что я за это время успею придумать, увидеть. В настоящем же случае все было иначе: важно было расстояние между мной и Андреем, а не то расстояние, которое мы преодолевали. Разумеется, реализация расстояния между мной и Андреем и была только возможна благодаря пространству, в котором это расстояние приближалось к точке, но не делалось ею. В какой-то момент я ощутил, что Андрей не просто тянет меня за собой, что мое следование за ним каким-то образом на него действует, что я формирую это хождение на равных с ним правах. Правда, в самом конце, когда Андрей начал идти очень быстро, мы оказались в людном месте у Преображенки, а я уже сильно устал и у меня очень болели ноги, и, главное, я понял куда он идет, это ощущение у меня пропало. Здесь, кстати, о вещи, показавшейся мне во время акции неприятной: в начале мы два раза проходили мимо сокольнической церкви, потом примерно в двух третях пути вышли к еще одной церкви и, наконец, путь окончился у церкви возле пруда на Преображенке. Такая география мне показалась тогда нарочитой, хотя теперь я считаю, что это было правильно, тем более, что третья церковь оказалась на нашем пути случайно. Возвращусь к ощущению важности дистанции: для ее формирования значащими были ритмические вариации в скорости движения от бега до полных остановок, повороты, когда я терял Андрея из вида, люди и предметы, которые заслоняли его, всевозможные его действия (движения руками, предметы, которые он брал в них - кирпич, камень, палка, лист дерева, часы, зигзагообразные шаги и т.д.) и, наконец, остановки. Первым, очень важным моментом, был момент, когда он пошел, не оглядываясь, назад - я, естественно, тоже. Вторым - когда он, увидев бегущего человека в спортивном костюме, побежал ему навстречу. Третьим таким моментом был момент, когда Андрей, подойдя к берегу пруда, прислонился к бетонной плите, закрывшей его от меня выше пояса, заложив за спину руки. Я их не видел, но знал, что они там. В основном остановки мне были неприятны, я сейчас даже не очень понимаю, почему, но я все время ждал, когда же он опять двинется (особенно это было так, когда Андрей долго смотрел через сквозной забор на футбольный матч. Как он мне потом сказал, футболисты его на самом деле заинтересовали). Пожалуй, единственной остановкой, меня обрадовавшей, было стояние на другом берегу пруда, над водой. Все эти вариации, как намеренные, так и не зависевшие от Андрея или меня, создавали фактуру акции, выводили ее из чисто конструктивного состояния. Как я уже писал, к концу первой части акции я очень устал. Поэтому, когда я почти прибежал вслед за Андреем к церкви и увидел опять Гогу (перед этим он встретился нам в начале пути) и Колю, мне хотелось, чтобы все это скорее кончилось. Я даже не испытывал особой радости от того, что увидел их, хотя вопрос, где находится Коля, меня поначалу занимал. Андрей куда-то пошел, Коля меня остановил, став у меня на пути (я намеревался следовать дальше за Андреем), поставил меня спиной к воротам - я понял, что оборачиваться мне нельзя - и стал читать мне текст второй инструкции. Текст был совершенно непонятный, Коля читал его очень невнятно, я ничего не понял, он прочел его опять, не давая мне в руки, - я снова мало что понял, - тогда он своими словами объяснил мне, что нужно делать. Меня необходимость ходить еще час очень расстроила (у меня было ощущение, что вся кожа с ног у меня уже содралась), и я даже спросил, нельзя ли пользоваться транспортом, что мне не было позволено. Ничего не оставалось и я очень медленно поплелся в сторону Сокольников, так как не представлял, куда еще можно отправиться. Дойдя до моста через Яузу я подумал, не пойти ли вдоль нее вниз, но решил, что оттуда трудно будет потом выбраться и пошел дворами через Стромынку. Я там жил до четырех лет и ни разу с тех пор не бывал, поэтому решил использовать случай. У меня не было никакого желания оглянуться и узнать, что позади меня, впрочем, не очень интересовало и то, что впереди. Вообще, после конца первой части я как-то сник; моя полная предоставленность себе оказалась мне вдруг ненужной, ситуация из рабочей превратилась в просто физически мучительную. Кроме того, мне стали неприятны указания, бывшие почти цитатами из книги по магическим верованиям; я не представлял, каким образом я могу выйти из ситуации без дальнейшего цитирования. Пока я шел, у меня несколько раз было впечатление, что за мной кто-то следует. Я был уверен, что это Андрей, Гога и Коля или кто-нибудь из них. Дважды я услышал за спиной свист и решил, что он адресован мне. Потом, уже незадолго до истечения часа (я об этом, однако, не знал, так как часов у меня не было и время для меня тянулось медленнее, чем на самом деле) я услышал, как кто-то меня зовет, довольно неуверенно. Я не стал оборачиваться, мне было не интересно, а кроме того, я почему-то решил, что это, так сказать, запланированные “искушения”, направленные на то, чтобы я превратился в камень. Потом я вышел к сокольническому парку и увидел на часах, что время уже вышло. Я прошел еще метров сто, прижал голову подбородком к груди, как было велено, и пошел дальше. Никакого знака не последовало. Примерно через минуту, уже у самого метро, я на всякий случай обернулся и увидел Сережу Ромашко. Оказывается, он шел за мной весь час, следуя инструкции сосредоточиться на моей голове, если я не закладываю руки за спину (по-моему я ни разу этого не сделал) и окликнуть меня (? - А.М), когда я опущу голову. Его голос я и слышал (см. рассказ С.Р.). Акция, таким образом, окончилась для меня (и, кажется, для Сережи, не знавшего о первой части) совершенно неожиданно, каким-то обрывом. Выхода из ситуации никакого не было. Нам было неясно, что делать дальше, я только радовался, что больше никуда не надо идти. Мы подождали некоторое время у метро в надежде, что кто-нибудь появится, и тут я чуть не упал в обморок. Потом я поехал домой, не думая, по-моему, ни о чем, кроме того, чтобы скорее добраться. Когда я оказался дома и немного пришел в себя, я начал вспоминать события и тут постепенно произошел “выход из ситуации”, несколько запоздавший, но тем не менее определивший для меня уже к этому времени вчерашнюю акцию. Потом вскоре позвонил Андрей и разговор с ним явился, по сути, границей акции (первой границей был мой с ним разговор вечером накануне).

bottom of page